00:25 

V. Ученая и шпион

Константин Редигер
- Положение серьезное, - сказал Пух, - надо искать спасения.
1. Метхельд Артс
Сперва лесоруб в высоких сапогах, шитой бисером куртке и кургузых штанах вынимал изо рта трубку, методично выбивал ее, постукивая ладонью по тыльной стороне, убирал за пазуху и, поплевав на руки, брался за топор. Сосны, которые он рубил, были старше Метхельд, ее семьи, империи и самого императора, они были самим временем, падавшим с грохотом, который было отчетливо слышно на окрестных горах. Никто из тех, кто слышал его однажды, не усомнился бы в реальности этого звука, что бы ни писали на этот счет ученые Универсидаде. На летающем острове падающее дерево могло быть метафизической абстракцией, но там, на горном склоне, и даже здесь, в воздушном доке, дерево было реально.
До начала работы над De Godentrias все рисовалось Метхельд проще. Дерева не было, была древесина, материал из таблицы. Следовало знать его прочность или вес, варьировавшиеся в зависимости от сорта, но держать для этого в руках настоящую доску было ни к чему. Дерево было ресурсом: нужно было знать, в каких областях империи произрастает тис, а в каких — акация, но ни к чему было для этого их видеть. В сущности, если бы деревья росли сразу кубами, счетными единицами, для лаборанта Артс это ничего бы не изменило.
За две недели работы над кораблем она узнала о дереве больше, чем за всю предшествующую жизнь. Дерево было если не империей как таковой, то залогом ее существования. Любое судно, морское или воздушное, нуждалось в десятках кубов для постройки и починки. А потому закон защищал деревья лучше, чем людей. За незаконную вырубку в корабельных лесах, разбросанных по всей метрополии, рвали ноздри, клеймили и отправляли на виселицы. Сотни "босмайстеров", лесничих на казенной службе, ловили браконьеров, тушили пожары и определяли, какое дерево пойдет на строительство, а какое останется на будущее. Каждый босмайстер был вооружен и имел право стрелять в любого, зашедшего в его лес с топором. Этому аплодировали бы сентиментальные публицисты, восхвалявшие живую природу с ее простыми достоинствами, и клеймившие порочные города. Напоминало это и старинные законы об охоте на королевских тапиров. Но за охраной корабельных лесов стояла не блажь всевластного правителя и не любовь к пасторалям, а одна только государственная необходимость.
Деревья высаживали, выращивали и выхаживали. Так продолжалось десятилетия, но потом приходил лесоруб в высоких сапогах, и начиналась другая история.
Нет, конечно, дерево нельзя было сразу совать в корабельную обшивку, снисходительно объяснял тиммерман Ульрик. Старший, Клаас, стоял рядом и не в такт кивал, покрикивая на снующих внизу плотников.
Сперва дерево везли к верфям и докам. Хотя ему предстояло служить в воде или парить в тропических тучах, вечно мокрых, как тряпка в поточной аудитории, за время перевозки на него не должна была попасть ни капля воды. Его транспортировали специальными баржами, везли на подводах ламы и лошади, когда надо было — несли на руках. Ни тебе сплавов по реке с веселыми плотогонами, ни штабелей, которые воображала Метхельд: в верфях дерево раскладывали в один слой на специальных помостах. Гигантские машины, работающие на воде и ветре, распиливали эти бревна на доски. Потом их сушили иногда по три года, прокаливали в горячем песке, пропитывали акульим жиром (только это уже кормило сотни рыбаков), смолили, красили, лакировали — и все это ради десяти, много двадцати лет службы. А потом их приходилось заменять заново, доску за доской: в имперском флоте были корабли, сохранившие от своей первоначальной комплектации только название — проблема, живо интересовавшая философов Летающего острова, живая иллюстрация границы между идеей и вещью.
На самые маленькие из кораблей уходили рощи, на крупные — леса. Для досок, из которых строили сейчас De Godentrias было срублено четыре тысячи деревьев, и каждое из них прошло через десятки рук прежде, чем оказаться в доке, предстать перед Клаасом и получить от него снисходительную меловую галку (“годно”) или, в случае неудачи, крест (“вернуть на склад”).
Что до Метхельд, она могла только смотреть на это, разинув глаза, и подписывать чеки.

2. Берт Сегерс
Приходя в себя Берт видел лампу. Иногда она горела, и в ярком расплывающемся пятне можно было разглядеть книги, много книг, целые стопки толстых томов, настольные часы и, кажется, череп. Ощущалось это так, как будто Сегерс попал в модный натюрморт о тщете человеческой жизни. Когда лампа не горела в комнате было темно. Окон то ли не было, то ли они были плотно закрыты. Но лампу все равно было видно, потому что на стекле заметны были отблески света из соседнего помещения. Оттуда же, сквозь просветы в плотной занавеске, падал свет, больше похожий на свечной, чем на солнечный. Пахло пылью и, почему-то, водой, затхло было, как в трюме, и огонек в лампе почти не дрожал. Иногда Берт слышал какие-то голоса, но толком разобрать, что они говорят, не мог. В голове шумело, шевелиться было очень больно, но, может быть. к счастью, на это и не было сил. Дважды он пытался нащупать, где болит, но пальцы наталкивались на какие-то бинты. Значит, он был ранен, но кто-то ему помог. Может быть, та же женщина, что поила его водой тоже дважды, или трижды? Все путалось, и, отчаявшись понять, Сегерс снова засыпал, а может терял сознание.
Если не считать бинтов, он был раздет, а значит и без часов, и без оружия, и это его нервировало. Много лет он не засыпал без пистолета: привычка, конечно, не украшающая человека, но у доброй лисы по три отнорка. Лучше быть паникером, чем мертвецом. Впрочем, оружие было вопросом второстепенным. Хуже было то, что Берт никак не мог вспомнить, как попал в эту странную комнату, и когда это было. Прошел день с тех пор как его уложили сюда, два, неделя? Не меньше двух-трех дней наверняка.
Последнее, что Сегерсу удавалось вспомнить, улицу перед домом. Напавшие на него громилы после вмешательства доктора сбежали. Наверное, они могли бы победить, но честная драка в их планы не входила, и когда Кёперс вышиб у одного из них нож, а Берт успел этот нож подобрать, налетчики кубарем скатились по лестнице. Кажется, Сегерс с доктором побежали за ними. Сейчас сложно было понять, зачем, но тогда это казалось ясным. Наверное, Берт думал догнать и расспросить одного из них, а может быть, поддался охотничьему азарту.
Дальше все путалось. Смутно брезжили круги от фонарей, освещавшие пустую и гулкую улицу, чей-то топот — не то самого Сегерса, не то доктора, а может и тех, кого они преследовали. Кажется, Кёперс отстал, а Берт вырвался вперед. А может нет, но доктор куда-то делся, а потом все стало совсем смазано, и толком вспоминался только перекресток двух полутемных улиц, а на нем вместо громил человек в невнятного цвета одежде и такой же тусклой, с обмякшими полями, шляпе, на кого-то неуловимо похожий. Но разглядеть его Берт не успел, потому что стало очень больно, а потом сразу никак.
Если бы голова не кружилась так сильно, если бы в груди не было так больно, может быть, агент смог бы вспомнить все детали. Но если он сейчас в плену у тех. кто ранил его, то зачем они пытаются его лечить? Или они считают, что он знает больше, чем есть на самом деле? Или это вообще не они?
В четвертый раз придя в себя, Берт попытался сесть. Это обошлось ему в очередной обморок, но, видимо, недолгий: открыв глаза, Сегерс увидел склонившегося над ним человека. Это не была та женщина, но не был и блеклый человек с перекрестка. Напротив, лицо его, хотя и обеспокоенное, выглядело значительно и, как показалось Берту, властно. Но задуматься об этом детально он не успел, потому что различил белый квадратный воротник и короткую стрижку. Мужчина, стоявший над ним, был диссентером — и произнеся мысленно это слово Сегерс мгновенно понял ответ на вопрос, мучивший его со времени убийства ван де Крона.

3. Метхельд Артс
Верификатор не понравился ей с первого взгляда. Правда, тогда она еще не знала, что это верификатор: сверху он выглядел, как гигантский парик.
Шла вторая неделя строительства. Рабочие только намечали каркас, Клаас ушел выбирать веревки (это бы он никому не доверил), Ульрик — по каким-то своим делам. Метхельд стояла на внутреннем балконе и размышляла о собственном благородстве. Курить хотелось нестерпимо, но в доке запрещено было зажигать огонь иначе, как в закрытых фонарях. Конечно, можно было уйти в кабинет и спокойно покурить там, но кто-нибудь непременно учует запах табака. Конечно, на сюрвейера и ее ближайших помощников запрет не распространялся. Но без долгих обсуждений они решили, что будут подавать всем пример, и теперь, разглядывая работу внизу, она думала о том, какое мудрое и достойное было решение и как оно должно поднять мнение о ней подчиненных. Кроме того, как известно, курение вредит здоровью. Правда, многие считают, что оно очень полезно для зубов, пищеварения и легких, да и вред сколько-то доказан только для нюхательного табака...
Тут-то она и увидела парик. Неестественно большой, посыпанный пудрой, что твой пончик, и совершенно закрывающий владельца, парик двигался мимо каркаса этажом ниже. Единственное, что позволяло предположить в нем человеческое содержимое, была рука с тростью, которая время от времени выдвигалась наружу. Следом за ним шли две шляпы. Одну из них, коричневую, потрепанную, Метхельд знала. Это был Йонс, не то слуга, не то помощник графа ван Валка. Сам новый человек в доке появлялся редко, что было с его стороны несказанно мило, а вот Йонс, напротив, приходил каждый день. Понимал ли он что-то в кораблях или воздухоплавании, было непонятно. Сюрвейеру Артс он не подчинялся и вообще не подчинялся никому, кроме ван Валка. Но погуляв немного среди рабочих, Йонс непременно поднимался наверх, чтобы задать Метхельд один и тот же вопрос:
— Могут ли господин граф или ваш покорный слуга чем-либо помочь в строительстве?
Ответы формулировались разнообразней, но по существу не отличались и сводились к “спасибо, нет”. Исключение было пока что только одно, когда выяснилось, что дрифтсман, главный чертежник проекта, сломал себе ногу и работать в ближайшие месяцы не сможет. Несчастный Ульрик обегал полгорода в поисках нового, Метхельд сама полетела наверх, чтоб сманить какого-нибудь лаборанта, но все было зря. Хорошие чертежники были в столице нарасхват и редко сидели без работы. Тогда она и обратился к Йонсу. Тот кивнул, достал из кармана записную книжку, что-то пометил и ушел, как обычно, не поклонившись. Через два дня в доке появился новый драфтсман, еще недавно решительно отказавший Ульрику. Кажется, граф просто перекупил его у конкурентов.
Пока Метхельд размышляла о подручном ван Валка, он, вместе с париком и третьим, судя по бутылочному сукну и блеску эполет, флотским офицером, свернул на лестницу вверх. Времени оставалось в обрез, и Артс захотелось повести себя как в детстве перед приходом гувернера: вернуться за стол, взять в руки перо и принять задумчивый вид. Почему-то ей не нравилась мысль, чтоб Йонс и тот, за кем он сейчас так почтительно шел, застанут ее бездельничающей на балконе. Вместо этого она просто повернулась лицом к кабинету и молча ждала, пока Парик (при ближайшем рассмотрении, впрочем, скорее Нос, но Метхельд иначе называть его уже не могла) и офицер, неожиданно оказавшийся женщиной, заходили в комнату. Различать звания по мундирам лаборант не умела, но и без того было понятно, что главный в паре — мужчина. Он был в штатском, но с орденским треугольником на шее и еще более характерным брезгливым выражением лица над ним. Нельзя было даже сказать, что все это выдавало в нем начальственную скуку, потому что он, очевидно, и не пытался ее скрыть. Что до женщины, то ее форма не допускала двойных толкований: в имперской армии женщин не было вовсе, а на флоте они могли занимать одну и только одну должность.
— Не будем затягивать, — тихо, но раздельно сказал Парик. — Моя фамилия Баккер, и я верификатор. Это — мичман Мейер, и она, как вы уже догадались, катализатор. Кто вы, баронесса, мне известно.
— Я предпочитаю, — Метхельд улыбнулась так вежливо, как могла, — чтобы в доке меня называли сюрвейер Артс.
— Баронессой от этого вы быть не перестаете. Я сяду, — если это и был вопрос, то Парик сумел сформулировать его безо всякой вопросительной интонации. Лаборант кивнула, Баккер сел в кресло, но мичман осталась стоять и глядеть в окно, демонстративно не интересуясь разговором.
— Как вы и сказали, не будем затягивать, — безуспешно борясь с напряжением продолжила Метхельд. — Чем я могу вам помочь?
— Напротив, баронесса. Это мы сможем вам помочь. Более того, — вращение трости, поблескивающей золотым набалдашником в сочетании с приглушенным голосом верификатора слегка усыпляли бы, если бы не резкость содержания. — Да, более того, без нас, как вам хорошо известно, ваше деревянное чудо не поднимется в воздух.
Этот удар следовало снести с каменным выражением лица. Хотя бы потому, что он был справедлив хотя бы наполовину. Без Баккера корабль бы, возможно, и взлетел, но без мичмана Мейер этого бы действительно не произошло.

4. Берт Сегерс
Что старик с властным лицом и правда начальство, стало ясно, как только появились другие. С четверть часа после первого его появления и немедленного же ухода некоторое время ничего не происходило. Потом зашла та же женщина, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся совсем молодой, лет самое большее двадцати. Она молча напоила Берта бульоном, но все его попытки вступить в разговор пресекла суровыми жестами. Следом за ней в комнату начали заходить и другие. Все в черном, с отглаженными белыми воротниками, без париков, но многие в шапочках, а один почему-то со счетами. Сесть в комнате можно было только на кровать и стул, но первую занимал Берт, а второй — девушка. Так что они толпились вокруг стола, постепенно превращая натюрморт в групповой портрет “Неизвестные попечители агента Сегерса”.
Наконец, вернулся первый. По выжидающим лицам Берт и раньше догадывался, что собравшиеся ждут старшего, но когда он вошел, последние сомнения были развеяны. Смотрели на старика почтительно, некоторые, кажется, даже подобострастно.
Сам он, однако, никакого интереса к собравшимся не выказал, а подошел к постели Сегерса и, жестом отпустив девушку, немедленно вышедшую из комнаты, сел на стул вместо нее.
— Как ты чувствуешь себя, брат? — спросил он. Голос у него был не стариковский, глубокий, безо всякой надтреснутости.
Берт неуверенно кивнул, не зная, что ответить. Чувствовал он себя прескверно, но, возможно, и это уже было не так плохо?
— Поблагодарим Хранителя! — требовательно воскликнул старик. Все присутствующие, кроме Сегерса, сложили руки в молитвенном жесте и зашевелили губами.
— Поблагодарим его за то, что он выкупил душу нашего брата у Владыки, что даровал ему свет жизни. Помолимся о том, чтоб вместе с тем наш брат обрел и свет истинной веры.
Помолчав немного, диссентер добавил уже обычным, почти деловым тоном:
— Не чувствуешь ли ты касания Хранителя, брат?
— Не уверен, — признался Берт. — В груди болит, но не думаю...
Старик ухмыльнулся.
— Нет, в груди у тебя болит потому, что в нее попала пуля. А касание Хранителя ты ни с чем не спутаешь, поверь мне. Каждого здесь он коснулся. Еще бульона?
— Спасибо, — отказался Сегерс. — А можно мне узнать где я?
— Ты в убежище верных, — вмешался человек со счетами. Старик адресовал ему укоризненный взгляд.
— Думаю, наш брат не знает даже, в каком он городе. Не волнуйся, — обратился он к Берту. — Ты там же, где и был, в Санта-Клавдии. Это правда убежище верных. Из-за гнева неправедных мы вынуждены были…
— Залечь на матрасы? — предложил Сегерс.
— Не знаю этого оборота, но, думаю, ты понял верно. Спрятаться, скрыться от сильных мира сего. Но недолог будет гнев их, ибо сказано в…
— Простите, — быстро прервал его Берт. — А сколько я здесь?
— Две недели, — сочувственно ответил диссентер. — Благодари Хранителя, что остался жив.
— А… Ну, бинты…
— Ты хочешь спросить, кто послужил орудием Хранителя, спасшим тебе жизнь?
Сегерс благодарно кивнул.
— Прежде всего ты обязан известному тебе брату Клеменсу, и моей дочери, Фенне. Она сейчас поила тебя. А после и всем присутствующим, денно и нощно молившим за тебя Трех.
— Спасибо, — вполне искренне кивнул Берт. Не то чтобы он был в этом уверен, но скорее всего эти люди были первыми, кто молился за него с тех пор, как умерла мать. — Боюсь только, я не знаю никакого Клеменса. Что-то вы спутали.
— Вряд ли, — раздался голос от дверей. Подняв голову, Сегерс увидел плохо освещенный силуэт. Впрочем, голос был знакомым. — Во-первых, брат Сасбринк редко что-то путает. А во-вторых, мы с вами хотя и мало, но знакомы, просто не поинтересовались именами друг друга. Я называл вас майором, а вы меня…
— Доктором, — закончил Сегерс с облегчением. — Я должен был догадаться, что это вы, Кёперс. Кто же еще?

5. Метхельд Артс
Метхельд Артс была хорошим механиком и первоклассным аэростьером. Даже сейчас, бормоча про себя, что тело будет находиться в равновесии, если к действующей на него активно силе приложить дополнительную силу инерции, и прикидывая, как здорово было бы приложить эту силу инерции к точке опоры Баккера, она все-таки не сомневалась в своих способностях.
Но даже если бы она была гением, как доктор Камилу, она не смогла бы поднять в воздух летающий корабль. Воздушный шар? Сколько угодно. Лодку с парой пассажиров? Никаких проблем. Небольших аппаратов для полета существовало множество видов и сортов, и Метхельд смогла бы построить любой из них.
Но не корабль. Не то чтобы это было невозможно в принципе. Просто для того, чтоб поднять тысячу человек, сотню пушек, все необходимое им для месяцев плавания, не говоря уже о корабле как таковом с его палубами, обшивкой и всем прочим, нужно было нечто большее, чем воздушный шар, пусть даже размером с дворец. Этим чем-то был научный прорыв. И пока его не было, корабли в воздух поднимали магией.
Как и любая имперская дворянка, Метхельд тоже училась магии. Это значило, что она могла охладить бокал вина или — это был ее предел, смущавший ее чаще, чем радовавший — предопределить падение монеты портретом императора вверх. В принципе — и вниз, но на уроках такого не показывали, потому что это считалось непатриотичным.
Впрочем, даже такие скромные упражнения остались в детстве. И не то чтобы магия была чем-то тайным или особым, как в некоторых из соседних стран. Нет, ей учили в любом имперском университете, да и в частных учителях проблемы не было. Но Летающий город магией не интересовался. В основном, как честно признавалась себе Метхельд, из-за косности мышления. Должны же быть и гениев свои слабости? Для Универсидаде этой слабостью была магия, которую считали там ремеслом, недостойным настоящего ученого — исключая, конечно, ее теорию.
Между тем за пределами острова магия была повсюду, и она не только не конфликтовала с наукой, но подкрепляла ее. Даже часы в кармане Артс, приводимые в действие механизмом, не требовали подзавода благодаря магии; самобеглая карета с гербом ван Валка, каждый день привозившая на стройку Йонса, была собрана мастерами Универсидаде, но завершена магом. В некотором смысле это касалось империи вообще, правда, в обратном порядке. Она была создана магами и доведена до ума механиками. Впрочем, моряки бы с этим не согласились.
Баккер был, конечно, из прошлого поколения. Ему было лет пятьдесят, а значит в юности выбора у него не было: Универсидаде в те времена был не островом, а обычным городом в ныне несуществующей республике Тейн. Империя развивала науку и в те времена, но не как приоритет, а просто потому, что так делали все развитые страны. Только в последние годы, с появлением новых профессоров и их машин, потрясавших чахлое воображение придворных, приоритеты изменились. Магия же была хорошим тоном для чиновников и офицеров и пятьдесят лет назад, и, наверное, пятьсот. Парик был оттуда, из прошлого, а потому наука была для него чем-то чужим и непонятным. И универсидаде его, наверное, тоже раздражал. И лаборанты Универсидаде скопом.
Поняв это, Метхельд сразу успокоилась.
Забавно, но она ведь отличалась от Баккера меньше, чем ему казалось. У нее тоже не было выбора. Хотя и по другим причинам, которые его бы, конечно, возмутили. Ее ровесники-мужчины могли выбирать между Летающим городом и Шаппенбругом, старейшим университетом империи, где учили не наукам, а тому, что по старинке называлось “искусства” и на самом деле сводилось к богословию, юриспруденции и магии. Они могли пойти в военную академию или навигационную школу, управлять поместьем или стать чиновниками, словом, если мир и принадлежал кому-то, то этим кем-то была имперская знать. Метхельд тоже могла научиться магии, но только в рамках домашнего образования. А это значило бы остаться дочерью барона ван Артс, а со временем превратиться в супругу барона ван кто-нибудь еще, умеющего говорить в лучшем случае только об охоте, а в худшем — еще и о политике. Нет, для дворянок, по крайней мере не склонных к интригам, вектора было три. Это была религия, которой Метхельд интересовалась еще меньше, чем охотой, катализация, способностей к которой у нее, к счастью, не было, и учеба в Универсидаде. Туда она и бежала при первой возможности. Кто же мог знать, что на свете нет ничего интересней? Впрочем, у Мейер выбора было еще меньше. Интересно, ее вариант оказался таким же захватывающим?
Но пора было, наконец, приложить инерцию — пусть и не так, как хотелось бы. Сделав упущенный в начале встрече реверанс, Артс подняла глаза на верификатора и сказала:
— Вы совершенно правы, сударь. Без госпожи мичмана мы действительно как без рук.

6. Берт Сегерс
Кёперс отложил в сторону Писание, смотревшееся у него в руках удивительно неуместно, достал расческу и принялся расчесывать бородку.
— Вы закончили, или это еще часть обряда? — уточнил Сегерс шепотом.
— Этот обряд для меня привычней предыдущего, так что размышлений не требует. Вы, верно, хотите сесть? Так не вздумайте.
— Чувствую себя пленником вашего копья или как там было в рыцарских романах?
— Про ланцеты там ничего не пишут?
— Не помню в рыцарских романах ни одного врача. Помню одного аптекаря, правда.
— Что он делал?
Кёперс встал и подошел поправить Берту подушку. Перенести раненного в другую комнату было невозможно, а духота, конечно, на пользу ему не шла, но все же со вчерашнего дня наметилось очевидное улучшение.
— Кажется, продавал какой-то яд или зелье.
Доктор только покачал головой.
— Неблагодарная работа. Лечишь, а потом о тебе забывают. Впрочем…
— Что впрочем?
— Да ничего. Что вы чувствуете себя лучше, я вижу. Жар спадает, кризис миновал. Не хочу накаркать, но, думаю, через пару недель вы сможете ходить и, если захотите, уйдете отсюда на своих двоих.
— Если? Тоже думаете, что тут есть повод для сомнений?
— Виднее вам, майор. Но судя по тому, что мы видели...
— Давайте еще раз?
— Еще раз проговорить все это? — удивился Кёперс. — Дважды ведь уже.
Не очень понятно было, как объяснить доктору, что даже мелкая деталь может оказаться критична, и что от нее может зависеть — поймет ли Сегерс ситуацию до конца, или так и останется гадать, что произошло.
— И все-таки, вдруг мы что-то упустили, — объяснил Берт. — Что-то, что может быть полезно. Тот и сыщет, кто ищет, верно? Да и делать все равно нечего. Разве что вы торопитесь?
— Все проговорили, но сперва объясните мне, я давно хотел спросить. Вы прямо находка для лексикографии, у вас присказки и пословицы через слово.
— Вот вам еще одна, прямо про вас: добрый сосед лучше дальнего друга.
— Вы их коллекционируете что ли?
— Нет, коллекционируют другие, — вздохнул Сегерс. — А я как-то раз выучил наизусть словарь пословиц.
— Зачем? — с интересом спросил доктор.
— Вы не представляете, как скучно живется в колониях.
И какие странные вещи нужны тому, кто работает среди контрабандистов, но об этом говорить нельзя, потому что это эпизод из жизни шпиона, а не майора. Но продолжим:
— Ладно, — Сегерс шлепнул себя по колену и чуть не взвыл от боли в груди. — Владыка! Нет, нет, ничего. Лучше расскажите мне еще раз.
Из рассказа доктора дело становилось немногим ясней. Но все же кое-что понять было можно. Выходило, что Кёперс тогда на улице отстал от Берта всего ничего. Хорошая форма для отставного флотского врача! Это, собственно, и спасло агенту жизнь. Когда доктор добежал до перекрестка, блеклого человека там уже не было, а был только Сегерс, лежащий на земле в луже крови. Окажись его соседом нотариус или, скажем, настоящий майор, тут бы Берт и явился с личным докладом к Владыке. Но Кёперс успел быстро сделать что-то медицинское, — в подробности Сегерс вдаваться не стал, потому что неприятно было представлять себя-полутрупа, — и собирался было уже звать на помощь, когда появилась стража. Доктор клялся, что никакого громыхания доспехов, никакого отсвета фонарей он не видел, как будто стража взялась ниоткуда. Ну тут уверенности, конечно, не было, хотя если Кёперс был прав (в том, что он не лгал, можно было не сомневаться), дело выходило много серьезней. Так или иначе, доктор оказался человеком разумным. Сдайся он страже — и Сегерс сейчас был бы мертв, и сам доктор коротал бы дни в ожидании виселицы: взяли бы его с руками в крови над телом. Мечта стражника, а не расследование. Сообразив все это, Кёперс быстро взвалил Берта на себя и дал деру. А поскольку он, как выяснилось, был диссентером, как и куда спрятаться, он знал.
— А пуля?
— К счастью для вас прошла на вылет, не задев ничего, без чего бы вы жить не смогли.
— Еще раз напомню, что я ваш должник, доктор. Но сейчас я о ней самой. Вы ее не видели?
— Как-то было не до того, чтоб пулю искать. Но если вы думаете, что нужно приложить пулю к ране, чтоб остановить кровотечение, то это представление, уверяю вас, давно опровергнуто.
— Нет! — засмеялся Сегерс. — Я нуль в медицине, но все-таки не отрицательная величина. Как вы думаете, какой она была?
— Пуля? Единственное, что могу сказать — очень небольшой.
— Меньше мушкетной?
— Почти наверняка. Входное отверстие едва ли не самое маленькое, что я видел. Ну если об огнестрельных ранах, конечно.
— Все сходится, значит.
Сегерс заложил руки за голову. Это было неприятно, но так лучше думалось. Все и правда сходилось. Маленькая пуля, выпущенная с близкого расстояния, и глаза — их он узнал. Блеклый человек был его давним знакомцем, просто в первый раз, в зале для игры в гевехт, он был одет диссентером. Как выяснилось теперь, одет небрежно: настоящие диссентеры отличались от него десятком первоклассных мелочей. Нет, диссентером он, конечно, не был. Но вот кем он был — этого Сегерс понять пока не мог.

Вопрос: Вы еще читаете?
1. Читаю!  18  (100%)
Всего: 18

@темы: Потеря качества

URL
Комментарии
2016-01-18 в 00:27 

Константин Редигер
- Положение серьезное, - сказал Пух, - надо искать спасения.
Присоединяю внизу маленькое голосование, чтоб понимать, нужно ли выкладывать тексты сюда. Писать я не перестану в любом случае, но если никто не читает, не буду загромождать тут ленту, а лучше спокойно поработаю в своию гугл-докс.

Если вы читаете и дочитали до этого места, готов ответить на вопросы (разумеется, не сюжетные).

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Quodlibet

главная